Читать онлайн Пастырь Добрый страница 25

Детально: Читать онлайн Пастырь Добрый страница 25 - святые тексты подобранные специальное для Вас.

Пастырь добрый (25 стр.)

— Разумеется, в беседе с ним я этой темы раскручивать не стал, однако… — Курт обвел взглядом безмолвных слушателей, расположившихся в рабочей комнате Керна, и в ответ прозвучали скорбные вздохи; он кивнул: — Да. Вот и я подумал о том же.

— Не сочтите, что я снова злословлю великую и ужасную Инквизицию, — тихо заметил Бруно, — однако смею напомнить, что при предшествующем дознании выяснились неприятные детали, касающиеся чистоплотности представителей вашего попечительского отдела. А говоря простыми словами — один из тех, кто должен следить за вашей честностью, продался с потрохами. И, как я понял, до сих пор не выяснено, кто именно; так?

— Какой ты временами осведомленный и умный, аж противно, — покривился Райзе, и Курт усмехнулся:

— Это верно. Следует признать, что две самые дельные мысли в этом расследовании принадлежат не инквизиторским мозгам.

— А в этом следствии высказывались дельные мысли? — хмыкнул Ланц. — Наверное, я совсем отупел, ибо что-то не припомню.

— Помолчи, — оборвал его Керн тихо. — Объяснись, Гессе.

— Объясняю, — кивнул он. — Первая мысль пришла от нашего невольника. Он задал вопрос: «зачем убили Кристину Шток». Не «за что», а именно «зачем». Если подумать так, то далее следует: зачем был подставлен Финк, если следующее убийство развеивает все это в прах?

— Кто-то хотел привлечь внимание Друденхауса к этому делу. Убийство было совершено именно так, подставлен был именно он для того, чтобы в дело ввязался я. Да, улики, подтверждающие невиновность Финка, были не явны — не явны для светских. Но если расследованием займется Друденхаус, это будет означать, что мы…

— Хорошо — я. Что я осмотрю место преступления подробнее, что обращу внимание на несоответствие обликов девицы, виденной с Финком, и той, что убита, что я обращу внимание на слова самого арестованного, в конце концов. Кто-то хотел, чтобы Друденхаус вмешался в дело и — доказал непричастность предполагаемого убийцы.

— Довольно сложно, — заметил Керн, поморщившись, точно от боли. — Много допущений. Не заметь ты этого ножа в куче мусора, не прими тебя твои приятели в «Кревинкеле», не приди в голову Вернеру Хаупту призвать тебя на помощь, наконец…

— Ведь приманивают Инквизицию, Вальтер, а не провинциального дознавателя от местного деревенского старосты. Все и должно быть сложно.

— Приманивают? Для чего? К чему все это? Что им… кто бы они ни были… от нас нужно?

— Предположения? — мрачно уточнил Керн; он вздохнул.

— Да. Предположения есть. При моем первом деле внимание следователя Конгрегации было привлечено для того, чтобы в ходе расследования и сам следователь, и Конгрегация вообще были опорочены, и лишь чудом удалось свести все к небольшому скандалу и слухам, а не громкому суду государственной значимости.

— Не скромничай. «Чудом»…

— Не это важно, — отмахнулся Курт раздраженно. — Важно иное. Думаю, я не выдам ничего тайного, ибо каждый из нас знает, пусть это и не принято произносить вслух, что против Конгрегации началась война. И каждый знает, кем она начата.

— Интересно, — с невеселой издевкой осведомился Бруно, — а насколько легальной станет германская Инквизиция, если у Папы хватит наглости попросту в открытую отлучить ее и признать еретической?

— Вот посиди и поразмышляй над этим, — недовольно посоветовал Ланц, — может, тогда хоть минуту помолчишь.

— Absiste[37], — вновь покривил сухие губы Керн. — Если ты прав, если все и впрямь обстоит так — они все равно нашли бы способ подставить Друденхаус, не так — то иначе.

Если я прав, — повторил Курт с нажимом. — Это лишь версия.

— Похожая на правду, Гессе, вот что настораживает.

— Признаюсь, мне было б много легче, — вздохнул он тоскливо, — если б вы снова на меня наорали и разнесли б мою гипотезу в пыль. Если б выдвинули свою — пусть и абсолютно бредовую по моему мнению, если б Дитрих или Густав возразили мне и указали на явные или мнимые ошибки и нестыковки… если б Бруно опять начал глумиться и спорить…

— Да на тебя не угодишь, — устало улыбнулся Керн. — В чем дело? Ты действительно сомневаешься в собственных словах, или же тебе попросту не хочется, чтобы они оказались правдой, и ты изыскиваешь любые тому доказательства?

— Почему не убить самого Штока? — спросил он тихо, и Керн согнал с лица улыбку. — Так ввергнуть экономику Кельна пусть во временный, но stupor, было бы проще. Почему не заварить кашу посерьезнее — почему не прикончить бюргермайстера? Всем известно, как он благосклонен к Друденхаусу. Да, есть надежда, что, лишившись сына и не дождавшись от нас результата в расследовании, он несколько к нам охладеет… однако же, не проще ли было бы убрать его? Тогда было бы все — и шумиха, и избавление нас от столь полезного союзника, и ропот среди горожан.

— Убиты дети, — возразил Ланц убежденно. — И не просто зарезаны или удушены, абориген; дети убиты с такой жестокостью, каковая и в убийствах взрослых не часто замечена. Полагаешь, не повод роптать на наше бессилие?

— Почему именно дети, не их родители?

— Потому что нераскрытое дело с убитыми детьми подорвет нашу репутацию, может быть, сильнее, нежели порушенная по нашей вине экономика всей Германии, вместе взятой. Причем во всех, как это принято выражаться в официальных отчетах, «слоях населения»; ведь, как я понял, даже твой приятель-головорез не остался вполне безучастен к происходящему?

— Вот теперь, Вальтер, я чувствую себя лучше: со мною спорят.

— Не согласен? — вскинул брови тот, и Курт пожал плечами.

— Мне нечего возразить — вот что главное. Но думать об этом буду.

— Так или иначе, версия выглядит весьма правдоподобной, — вмешался Райзе уверенно. — И если мы решим развивать именно ее, следует подумать о том, как и от кого информация о связи академиста с ворьем Кельна просочилась к ним, кто бы они ни были.

— Если принять вашу версию… — Бруно встретил направленные на него недовольные взгляды стоически, вскинув голову и распрямившись, и продолжил уже тверже: — Всего лишь хотел заметить, что это — formulatio falsa[38]. Если принять вашу версию, никуда она не просачивалась — просто обладающий этой информацией сам и является участником этих преступлений.

— Как ни назови, — раздраженно кивнул тот, — это дела не меняет. Смысл остается прежним: необходимо отыскать обладающего этими сведениями и…

— И все равно, — оборвал его Курт, — остается тот, кто связан со старыми кварталами напрямую, кому известны подробности их жизни, кто знает, где собираются подобные Финку личности и главное — где с надежностью можно найти его самого. Наши подозрения не отменяют того факта, что в этом деле все же замешан некто из кельнского дна. Если еще можно поспорить о том, в самом ли деле имеется в этом случае факт предательства со стороны Конгрегации, то участие близкого к Финку человека сомнению не подлежит.

— Да брось, — поморщился Бруно почти брезгливо, пренебрежительно фыркнув, точно кот, окунувший морду в корзину с пухом. — Такие ли уж тайны?

— Такие, — возразил он уверенно. — Даже (прошу прощения, что в третьем лице) Вальтер не знал о самом существовании «Кревинкеля», не говоря уже о названии или о том, кого там возможно увидеть. И если моя версия верна, то нам следует призадуматься над тем, что Конгрегация до сей поры не имеет в своих союзниках агентов среди преступных низов, в то время как у наших противников они есть. Что удручает.

Читать онлайн «Пастырь добрый [СИ]» автора Попова Надежда Александровна QwRtSgFz — RuLit — Страница 25

Курт умолк, ожидая реакции на свои слова, ничего более не объясняя; если начальству самому не станут очевидны уже сделанные им выводы, то объяснения будут бессмысленными.

Читайте так же:  Молитва за любимого который в дороге

— То есть, похожая на одиннадцатилетнюю Кристину Шток, если смотреть на нее в сумерках, мельком, — хмуро бросив короткий взгляд снизу вверх, окончил его мысль Керн. — Это ты подразумеваешь?

— Я осматривал тело убитой вместе с Густавом, — отозвался он. — И скажу вам, что, пусть ей и одиннадцать, однако — при жизни было за что ухватиться, ignoscet mihi dictio[16]. Да, я подразумеваю некоторую схожесть между одиннадцатилетней девочкой, которой можно дать все четырнадцать, и некоей взрослой девицей, выглядящей примерно на столько же. Девицей, которую подсунули какому-то парню из кельнского дна, дабы она прошлась с ним на глазах у свидетелей. После чего Кристину Шток находят мертвой — и кто скажет, что это не с ней видели парня? Никто.

— Да, кроме меня, — подтвердил Курт убежденно. — Кроме человека, который нашел выброшенный нож, узнал о двух похожих девчонках. И запишет в своем отчете, что волосы Кристины Шток были заплетены в косу; она растрепалась, половина прядей выбилась, но.

— А волосы идущей по улицам с Вернером Хауптом — распущены.

— Да; полагаю, чтобы закрыть лицо. Итак — пьяный и мало соображающий изувер, который перед тем, как убить (либо после убийства, не суть), заплетает волосы жертвы в косичку? Потом бежит выбрасывать свой нож, из воздуха достает другой, режет ее, а после усаживается у трупа и начинает подвывать, заливаясь слезами.

— Я вижу, в невиновности своего приятеля ты вовсе не сомневаешься, — заметил Керн осторожно; Курт усмехнулся.

— Вальтер, я уже сказал вам, что я думаю. Однако же, согласитесь, чрезмерно много нестыковок в этом деле. Я намерен посетить «Кревинкель» этим вечером и побеседовать с теми, кто присутствовал там вечером вчерашним; если наличие этой таинственной неизвестной блондинки подтвердится — это яснее ясного будет говорить о том, что Финка попросту подставили.

— Не знаю, — ответил Курт тут же и, не дожидаясь дальнейших вопросов, продолжил: — Не знаю, кто. Не знаю, зачем было убивать Кристину Шток. Но тот, кто сделал это — не безумец, подобные личности такого не устраивают. Они убивают просто, не заботясь о своем прикрытии в виде ложного подозреваемого — им либо наплевать на ведущиеся розыски, либо нужна слава. Они начинают подставлять кого-либо лишь в том случае, когда устают и намереваются «завязать», однако — это не наш случай: жертва первая. Надеюсь, последняя — быть может, девочка просто увидела что-то, что не должна была видеть; это самое логичное, что можно допустить.

— Ты сказал, что намерен идти в старые кварталы? — уточнил Керн тихо, и он вздохнул.

— Ведь я говорил вам — в этом деле придется общаться с такими свидетелями, которые не живут в двух улицах от Друденхауса. Вальтер, придется. Мне придется туда идти, и — я прошу вас — без какого-либо прикрытия с вашей стороны; никаких агентов, никакой слежки, никаких попыток держать меня под контролем: любого чужого там увидят и расколют в буквальном смысле сразу же.

— Да? — за внезапным озлоблением начальника Курт видел смятение, тревогу, которую тот пытался скрыть своей излишней суровостью. — Что же твою блондинку никто не расколол, если она там и впрямь была и если, как ты говоришь, ее там никто и никогда не видел?

— Потому что она женщина, — пожал плечами он, не обращая внимания на ожесточение Керна. — Если в таком месте появляется женщина и ведет себя должным образом (а именно так она себя и вела — id est[17], занималась тем, для чего там женщины и нужны) — никто не тронет ее. А личности вроде наших агентов, у которых на лице написано «добропорядочный горожанин», рискуют нарваться на вот такой вот нож. Ведь нет же у нас агентуры среди обитателей неблагополучных кварталов, верно?

— Увы, — развел руками тот, и Курт подытожил:

Керн поднял к нему взгляд медленно, непонимающе нахмурясь, и в голосе его прозвучала настороженность:

— Если я докажу, что Финк невиновен, — пояснил он все так же тихо и неспешно, — он будет мне благодарен. Очень благодарен. Я буду человеком, который спас ему жизнь — без преувеличения. И не воспользоваться подобной благодарностью, Вальтер, будет попросту грешно.

— Мыслишь ты в верной линии, — одобрил тот сумрачно, — однако для начала неплохо было бы вернуться в Друденхаус живым из твоего похода, в чем одном я испытываю глубочайшие сомнения.

— Бросьте, Вальтер; на инквизитора руку не поднимут. Как и все, они знают, что за последние тридцать с лишним лет.

Пастырь добрый

© ООО «Издательство АСТ», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Автор выражает благодарность Надежде Шолиной, доценту кафедры всемирной литературы НГПУ им. К. Минина, за помощь в блуждании по дебрям латинских падежей.

Ego sum pastor bonus et cognosco meas et cognoscunt me meae .[1]

Друденхаус этим октябрьским вечером плавал в полумраке и нерушимом безмолвии. После двухмесячного отсутствия глухие, озаренные трепещущими факелами недра главной башни, казались какими-то незнакомыми. Курт приостановился, вскользь обернувшись через плечо на вход в часовню, где провел последние полчаса, и неспешно зашагал из подвала прочь.

Явившись в Кёльн минувшей осенью, он не почувствовал, что вернулся домой – одного факта рождения в этом городе оказалось недовольно, а первые одиннадцать лет жизни, проведенные здесь, пусть и не изгладились из памяти, однако не остались в сердце. Домом навсегда стала академия, и когда после прошлого дознания пришлось вернуться в ее стены на почти два месяца, это было настоящим отдохновением. К счастью, служба в Кёльне не омрачалась придирчивостью начальства или высокомерием старших сослуживцев, что уже значило немало для того, кто получил Знак следователя Конгрегации чуть больше полутора лет назад. Однако вообразить себя живущим в этом городе всегда он не мог, по-прежнему ощущая себя здесь чужим. Башни Друденхауса были небольшим исключением; быть может, оттого, что в этом месте Курт проводил больше времени, нежели в своем жилище, и потому что именно здесь его окружало все то, что составляло всю его жизнь, что было его бытием и призванием…

Путь к лестнице на первый этаж пролегал мимо тяжелой, потемневшей от факельного чада окованной двери в допросную, и, проходя мимо, Курт на мгновение приостановился, глядя на массивную створку. Только сюда он еще не заходил сегодня, в свой первый день по возвращении в Кёльн – не потому, что это пробуждало тягостные воспоминания или гнело душу, а оттого, что эта часть подвала воспринималась не как часть службы, а, скорее, как редкое, временами неизбежное, но нежелательное дополнение; точно так же ему не пришло бы в голову, прогуливаясь по башням, посетить кладовку или, к примеру, нужник. Разве что по делу, уточнил он с усмешкой, направившись по коридору дальше.

Курт остановился, пройдя всего два шага: из-за двери в допросную ему послышался не то стон, не то вскрик – тихий и словно заглушенный.

Он нахмурился, вслушавшись и сделав шаг назад, пытаясь понять, не почудилось ли ему: арестов в последние дни не было, это он знал наверняка. Аресты, совершаемые служителями Друденхауса, были вообще явлением весьма редким, не говоря уже о том, что допросы в этой части подвала с применением особых мер производились только ввиду особых обстоятельств, после долгих и тщательных обсуждений с господином оберинквизитором, после подачи соответствующего запроса и по его соизволению. Ничего подобного ни сегодня, ни в минувшие несколько дней не происходило. Если аресты были редки, то подобные допросы – вовсе исключительны, и не сообщить вновь прибывшему о чем-то подобном встретивший его сегодня сослуживец просто не мог, как не мог бы не рассказать, например, о том, что одна из двух башен Друденхауса внезапно поутру обвалилась в разверзшиеся земные недра.

Читайте так же:  Молитва отливка воском

Курт вернулся к двери, склонив голову к самой створке и прислушавшись. Когда совершенно явственно различимый стон-полувскрик повторился, он взялся за ручку, однако допросная оказалась замкнута изнутри.

– Это уже ни в какие рамки, – пробормотал он настороженно, вновь неведомо зачем толкнув явно запертую створку, и, не достигши результата, решительно ударил в дверь кулаком.

Внутри что-то упало, загремев, и застыла тишина, не нарушаемая более ни единым звуком. Прождав с полминуты, Курт уже откровенно выругался, саданув в окованные доски теперь носком сапога. На этот раз зазвучали шаги, направляющиеся к двери – спешные, почти бегущие; засов с той стороны шаркнул по петлям, и створка приоткрылась – всего на ладонь полностью скрывая от него нутро комнаты с низким темным потолком и оставляя в пределе видимости лишь голову человека на пороге. Голова имела недовольное лицо и зарождающуюся залысину.

– А, академист! – поприветствовала голова, а руки меж тем продолжали держать створку с той стороны, не позволяя ему войти. – Вернулся… Поздравляю с повышением.

– Что происходит, Густав? – требовательно спросил Курт, пытаясь заглянуть внутрь через его плечо, и, не сумев, попытался открыть дверь. Рука сослуживца напряглась, и дверь осталась полузакрытой. – Почему допросная в деле? Кто там?

– Майстер инквизитор, ну, где же вы! Я уже почти готова раскаяться! – вдруг донесся из каменной комнаты голос – вовсе не умирающего от боли, а всецело удовлетворенного жизнью, хотя и несколько недовольного человека пола вполне определенно женского.

– Боже, Густав! – скривился Курт, отступив. – Старый извращенец!

– Кто бы говорил, – понизил голос тот, и из подвала послышалось – уже не столь томно, как прежде:

– Густав, ну, мне, в конце концов, холодно!

– А Керн знает, как ты используешь служебное помещение? – справившись с первой оторопью, усмехнулся Курт; тот оглянулся через плечо на не видимую из коридора кающуюся и выговорил раздраженно:

– Послушай, Гессе, сделай милость: исчезни!

Дверь захлопнулась перед его носом почти с ожесточением, и до слуха донеслись чуть различимые забористые ругательства; не дожидаясь всего того, что мог бы услышать еще, Курт развернулся к лестнице.

Первый этаж пребывал в такой же тишине и мрачности; все, кроме немногочисленной стражи, разошлись уже по домам, и шаги гулко отдавались под сводами коридоров, одинокие и словно мнимые, как поступь заблудшего призрака, посему топот чьих-то башмаков из-за поворота донесся громко, отчетливо и слышимо издалека. Нарушитель тишины приближался быстро, и, явившись из-за извива каменного коридора, едва не столкнулся с Куртом.

– Вот черт подери… – проронил он, отпрянув от майстера инквизитора назад и схватившись за сердце. – Чтоб тебя…

– Куда торопишься, Бруно? – осведомился Курт, пропустив мимо ушей оба высказывания, одному из которых в башнях Друденхауса уж точно было не место. – Я полагал, после двухмесячного отсутствия ты направишься к своим приятелям-студентам…

– И собирался, – кивнул тот недовольно. – Однако, как ты сам говорил, служебный день у следователя непредсказуем и в распорядок не укладывается.

– Так то у следователя. Ты что тут делаешь?

– Там посетитель, – с непонятной насмешкой сообщил Бруно, кивнув через плечо назад, где коридор упирался в неплотно прикрытую дверь, ведущую в приемную залу. – А поскольку единственный из следователей, кто сейчас в наличии на служебном месте, это ты – желаю приятного вечера.

К службе он относился добросовестно, с тщанием и даже любовью, однако сегодня, в первый день возвращения в Кёльн, после нескольких часов в седле и двух – в Друденхаусе, он желал, наконец, добраться до постели, выбрать из своих запасов книгу – наугад, все равно какую – и провести там еще пару часов до сна. На миг мелькнула мысль вытащить из допросной старшего сослуживца, занятого совершенно не служебным делом, однако была отринута тут же – то ли по снисходительности, то ли по причине сложности в ее осуществлении.

– Что за посетитель? – спросил Курт, вторично разразившись вздохом; Бруно развернул его к двери, подтолкнув в плечо.

– Приличного вида юноша, – все с той же усмешкой отозвался помощник. – Серьезный, солидный, я б сказал… Лет юноше около десяти.

Курт остановился, обернувшись, и несколько мгновений изучал глумливое лицо напротив.

– Что – ребенок? – уточнил он наконец, снова зашагав к двери – уже медленнее и еще более неохотно. – Господи… И что ему нужно?

– Не знаю. Мне он не говорит – требует инквизитора. Стоит у стенки, смотрит в пол, и всё.

Вздох прозвучал в третий раз – еще тяжелее и недовольнее. Детей Курт не терпел; он не умел с ними обходиться, невзирая на то, что в академии несколько уроков было посвящено именно тому, как общаться с оными представителями рода человеческого, буде возникнет необходимость взятия у них показаний. На теории это было довольно просто, однако в практическом применении все выходило гораздо сложнее, и из своих немногочисленных общений с детьми Курт вывел заключение: этих существ он не любит и не выносит.

Пастырь Добрый (25 стр.)

Слово на день всех святых

О подражании святым

Воскресение после Троицына дня называется по–церковному Неделей Всех Святых, а называется оно так потому, что в это воскресение Св. Церковью постановлено праздновать память всех Святых.

Каждый день посвящен Св. Церковью в память и честь какого–либо Угодника Божия, но нужно было назначить и один день для всех Угодников и как бы собрать их всех для чествования в один день, чтобы показать, что одною силою они все действовали; силою Того же Иисуса Христа, Спаса нашего все направлялось, хотя и разными путями, но к одной цели — Тому же Единому Господу. Это и не могло быть иначе, потому что все они взирали, т. е. приняли за образец Единого Подвигоположника — Того же Иисуса Христа, за то и увенчаны от Него одним венцом Славы, — каждый по достоинству, и составляют Едину Св. Церковь Небесную в горнем мире; Церковь эта, в свою очередь, составляет едино с Церковию земною, со всеми верующими на земле.

Дорогие, мы все созданы для жизни, всем дорога и мила жизнь. Но настоящая земная временная жизнь не успокаивает, не утоляет врожденного нашего стремления к вечной жизни. Здесь на всем только тень или отблеск истинной жизни: не успеешь осмотреться, не успеешь насладиться явлением ее, как уже блекнет она, слабеет и исчезает, остается одно воспоминание, одно сожаление о ней и новое желание ее.

Взгляните на окружающую вас природу: вот все теперь благоухает вокруг нас — теперь лето, все покрыто яркою зеленью, прекрасными цветами, все живет и возбуждает жизнь, но пройдет это драгоценное время года — и все исчезнет, скроется жизнь, чтобы опять воздыхать по ней. И родные, и друзья, и присные наши — все, пройдет время, — все перестанут жить.

Видео удалено.
Видео (кликните для воспроизведения).

Как же быть? Неужели мы можем только желать истинной жизни, но не достигать ее? Нет, жизнь земная, приготовительная жизнь, дана нам для жизни истинной, вечной: «Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, Единаго Истиннаго Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа» (Ин.17:3). Вот где и в Ком жизнь: в Боге Отце и Сыне Его, нашем Спасителе — Его воля, Его святое учение, вера в Него и покорность Ему приготовят нас, и мы заслужим эту жизнь, наконец наследуем ее, эту жизнь, с Ангелами и всеми святыми. Здесь успокоится человек, утолится жажда жизни, столько тревожившая его.

Св. Евангелие говорит нам о том, что для того, чтобы наследовать жизнь вечную, необходимо быть вполне истинным христианином, вполне верным учеником Христа и исполнителем Его Святого Закона. Чтобы войти в Царство Небесной Славы, нужно быть христианином и по душе, и по жизни, свято соблюдать установления Св. Церкви и с усердием возращать в себе христианские добродетели.

Преп. Пафнутий , строгий подвижник благочестия, молил однажды Бога — открыть ему, кому из святых он подобен. И был к нему голос с Бога: «Ты подобен старшине ближайшего селения».

Преп. Пафнутий отправился в селение и нашел старшину, который радостно принял старца. «Расскажи мне свой образ жизни, ибо ты превзошел многих монахов, как открыл мне Бог», — сказал Преподобный старшине. Тот отвечал, что он человек грешный и недостоин даже имени монаха. Однако, на усиленную просьбу Пафнутия, старшина рассказал ему, что он женат и имеет трех сыновей, которые помогают ему в его делах. Странников и бедных принимает в свой дом и кормит; в несчастии печальных утешает, враждующих примиряет, во всем и всегда наблюдает справедливость, никого никогда не огорчает и не осуждает (Воскресное чтение) .

Будем же, дорогие, и мы жить добродетельно и свято. Обратимся с теплыми мольбами ко всем Святым, благоугодившим Господу Богу и наследовавшим Царство Небесное, чтобы они помогли нам своим ходатайством пред Богом, и будем подражать их святой жизни. Многими и разными способами спасались они. Выберем образ святой жизни, какой нам лучше понравится, будем по нему вести себя, и Господь помилует нас, и спасемся и добро нам будет.

Читайте так же:  Песчанская икона Божией Матери — Азбука паломника

Вси святии, молите Бога о нас. Аминь.

1914 г., июня 1 дня

[Слово] в день всех святых

Воскресный день после Пятидесятницы, дорогие, посвящается воспоминанию всех Святых. Св. Отцы установили совершать это празднество в 1–й воскресный день после Сошествия Св. Духа на Апостолов, с тем намерением, чтобы показать верующим те плоды, какие произрастил на земле Св. Дух; вразумить нас, как Он возвысил подобных нам людей до ангельской степени и сделал наследниками блаженства.

Св. люди — наши первые, лучшие друзья и ходатаи за нас пред Богом. Они, подобо[страстные нам], не имели они ни особенного тела, ни особенной души, одной были с нами природы. Но при содействии благодати Св. Духа достигли блаженной вечной жизни, чего можем достигнуть и мы, если того желаем и сами будем домогаться; живя на небе, наслаждаясь неописанным блаженством, они не забывают нас. Тогда как не так делается между нами, грешниками, здесь на земле. У нас бывает так: самые искренние друзья оставляют и забывают своих друзей, когда они находятся в счастии, славе и почете, а те — в прежней жалкой и незавидной доле. Отделенные от нас тем светом и блаженством, которого ум наш понять и язык выразить не может, они никогда не могут забыть нас и во всем помогают нам. Небо и земля не раз были свидетелями их благодеяний роду человеческому. Не раз по молитвам святых небо, раскаленное лучами солнца, покрывалось мрачными тучами и проливало обильный дождь на окаменелую от продолжительного зноя землю.

В одно, например, время в Мелитине Армянской была сильная засуха, отчего неминуемо угрожал голод, и сетование жителей день ото дня увеличивалось. Наконец, все прибегли к Своему Епископу, преподобному Акакию , чтобы он умолил Бога явить к ним Свою милость. Святитель, собрав народ, отправился к загородной Церкви св. великого Евстафия .

Здесь, избрав близ церкви лучшее местоположение, велел принести и поставить Божественный Престол; и на открытом поле, без крова, начал совершать Безкровную Жертву. Надеясь на могущество и милосердие Божие, Акакий вино не растворил водою, но прилежно молился, чтобы Господь свыше растворил [вино в] Св. Чаше и вместе напоил бы иссохшую землю.

Эта молитва столь была сильна у Бога, что немедленно пошел обильный дождь и растворил вино водою, — земную стихию — стихиею водною, а сердце народа — радостию (Училище благочестия) .

Всегда имея таких усердных ходатаев за нас пред Престолом Всевышнего, станем, дорогие, подражать жизни святых и будем просить у них помощи в деле нашего спасения.

Молите Бога о нас, вси Святии, яко мы усердно к вам прибегаем, скорым помощникам и молитвенникам о душах наших. Аминь.

1915 г., мая 17 дня.

«Приидите ко Мне, вси труждающиеся и обремененнии…»

Вот судья , к коему с таким доверием приходят всякого рода люди, ища у него суда скорого, правого и милостивого.

Здесь мало объяснить закон и оправдать или примирить. Надобно привести тяжущихся к чувству совести, дать понять нарушение законов, пробудить человеческое чувство к ближнему, как к брату. Сколько нужно любви к душе человека, знания разнообразных нужд людских, уменья и терпенья просветить темное сознание и смутное чувство. Где же он найдет все эти необходимые качества? Нет, общественная деятельность освещается христианским духом, общественный деятель в глубине совести носит св. побуждение и жизнь общественная для него есть поприще для выражения его душевных свойств, хр.[истианских] чувствований и дел добра, великодушия, самоотвержения.

Читать онлайн «Пастырь добрый [СИ]» автора Попова Надежда Александровна QwRtSgFz — RuLit — Страница 25

— К чему ты ведешь, Гессе? — нахмурился тот, и Курт кивнул:

— Я к этому подхожу. По словам арестованного, вечером накануне ареста он пьянствовал в «Кревинкеле»[14]… Это даже не название, — пояснил Курт в ответ на вопросительный взгляд, — так, прилепившееся со временем словечко; adinstar[15] трактирчика в полуподвале, где собирается местное отребье. Прежде там можно было спокойно находиться, не боясь, что нагрянут магистратские, и, судя по всему, за одиннадцать лет ничто не изменилось… Так вот, там Финк изрядно охмелел, и внезапно обнаружилось, что девица, обещавшая ему ночь, исчезла, а вместо нее к нему подсела другая. Незнакомая. Маленькая (ему по плечо), щуплая, плоская — это его описание. Блондинка.

Курт умолк, ожидая реакции на свои слова, ничего более не объясняя; если начальству самому не станут очевидны уже сделанные им выводы, то объяснения будут бессмысленными…

— То есть, похожая на одиннадцатилетнюю Кристину Шток, если смотреть на нее в сумерках, мельком, — хмуро бросив короткий взгляд снизу вверх, окончил его мысль Керн. — Это ты подразумеваешь?

— Я осматривал тело убитой вместе с Густавом, — отозвался он. — И скажу вам, что, пусть ей и одиннадцать, однако — при жизни было за что ухватиться, ignoscet mihi dictio[16]. Да, я подразумеваю некоторую схожесть между одиннадцатилетней девочкой, которой можно дать все четырнадцать, и некоей взрослой девицей, выглядящей примерно на столько же. Девицей, которую подсунули какому-то парню из кельнского дна, дабы она прошлась с ним на глазах у свидетелей. После чего Кристину Шток находят мертвой — и кто скажет, что это не с ней видели парня? Никто.

— Да, кроме меня, — подтвердил Курт убежденно. — Кроме человека, который нашел выброшенный нож, узнал о двух похожих девчонках… И запишет в своем отчете, что волосы Кристины Шток были заплетены в косу; она растрепалась, половина прядей выбилась, но…

— А волосы идущей по улицам с Вернером Хауптом — распущены…

— Да; полагаю, чтобы закрыть лицо. Итак — пьяный и мало соображающий изувер, который перед тем, как убить (либо после убийства, не суть), заплетает волосы жертвы в косичку? Потом бежит выбрасывать свой нож, из воздуха достает другой, режет ее, а после усаживается у трупа и начинает подвывать, заливаясь слезами.

— Я вижу, в невиновности своего приятеля ты вовсе не сомневаешься, — заметил Керн осторожно; Курт усмехнулся.

— Вальтер, я уже сказал вам, что я думаю. Однако же, согласитесь, чрезмерно много нестыковок в этом деле. Я намерен посетить «Кревинкель» этим вечером и побеседовать с теми, кто присутствовал там вечером вчерашним; если наличие этой таинственной неизвестной блондинки подтвердится — это яснее ясного будет говорить о том, что Финка попросту подставили.

— Не знаю, — ответил Курт тут же и, не дожидаясь дальнейших вопросов, продолжил: — Не знаю, кто. Не знаю, зачем было убивать Кристину Шток. Но тот, кто сделал это — не безумец, подобные личности такого не устраивают. Они убивают просто, не заботясь о своем прикрытии в виде ложного подозреваемого — им либо наплевать на ведущиеся розыски, либо нужна слава. Они начинают подставлять кого-либо лишь в том случае, когда устают и намереваются «завязать», однако — это не наш случай: жертва первая. Надеюсь, последняя — быть может, девочка просто увидела что-то, что не должна была видеть; это самое логичное, что можно допустить.

— Ты сказал, что намерен идти в старые кварталы? — уточнил Керн тихо, и он вздохнул.

— Ведь я говорил вам — в этом деле придется общаться с такими свидетелями, которые не живут в двух улицах от Друденхауса… Вальтер, придется. Мне придется туда идти, и — я прошу вас — без какого-либо прикрытия с вашей стороны; никаких агентов, никакой слежки, никаких попыток держать меня под контролем: любого чужого там увидят и расколют в буквальном смысле сразу же.

Читайте так же:  Молитва к иконе святой ольги

Пастырь добрый (25 стр.)

– Излагаю… версию. – Финк был почти злораден, и в голосе его звучал неприкрытый гнев. – Вот тебе «иные предположения»: о том, кем ты был, о том, кто я, не только мои парни знают. Твое начальство ведь тоже, а? Ты ведь писал донос, или как это звать… когда получал информацию от меня этим летом, а?

– Отчет, – возразил Курт тихо, и приятель яростно отмахнулся:

– Похеру. Ведь писал, от кого, почему я помогать кинулся, что и как, а? Чего молчишь, Бекер? Ведь твои главные тоже все это знают. Или, по-твоему, среди головорезов могут быть предатели, а среди святых и непорочных инквизиторов все сплошь преданные служители и псы верные?

– Разумеется, в беседе с ним я этой темы раскручивать не стал, однако… – Курт обвел взглядом безмолвных слушателей расположившихся в рабочей комнате Керна, и в ответ прозвучали скорбные вздохи; он кивнул: – Да. Вот и я подумал о том же.

– Не сочтите, что я снова злословлю великую и ужасную Инквизицию, – тихо заметил Бруно, – однако смею напомнить, что при предшествующем дознании выяснились неприятные детали, касающиеся чистоплотности представителей вашего попечительского отдела. А говоря простыми словами – один из тех, кто должен следить за вашей честностью, продался с потрохами. И, как я понял, до сих пор не выяснено, кто именно, так?

– Какой ты временами осведомленный и умный, аж противно, – покривился Райзе, и Курт усмехнулся:

– Это верно. Следует признать, что две самые дельные мысли в этом расследовании принадлежат не инквизиторским мозгам.

– А в этом следствии высказывались дельные мысли? – хмыкнул Ланц. – Наверное, я совсем отупел, ибо что-то не припомню.

– Помолчи, – оборвал его Керн тихо. – Объяснись, Гессе.

– Объясняю, – кивнул он. – Первая мысль пришла от нашего невольника. Он задал вопрос: «зачем убили Кристину Шток». Не «за что», а именно «зачем». Если подумать так, то далее следует: зачем был подставлен Финк, если следующее убийство развеивает все это в прах?

– Кто-то хотел привлечь внимание Друденхауса к этому делу. Убийство было совершено именно так, подставлен был именно он для того, чтобы в дело ввязался я. Да, улики, подтверждающие невиновность Финка, были не явны – не явны для светских. Но если расследованием займется Друденхаус, это будет означать, что мы…

– Хорошо – я. Что я осмотрю место преступления подробнее, что обращу внимание на несоответствие обликов девицы, виденной с Финком, и той, что убита, что я обращу внимание на слова самого арестованного, в конце концов. Кто-то хотел, чтобы Друденхаус вмешался в дело и – доказал непричастность предполагаемого убийцы.

– Довольно сложно, – заметил Керн, поморщившись, точно от боли. – Много допущений. Не заметь ты этого ножа в куче мусора, не прими тебя твои приятели в «Кревинкеле», не приди в голову Вернеру Хаупту призвать тебя на помощь, наконец…

– Ведь приманивают Инквизицию, Вальтер, а не провинциального дознавателя от местного деревенского старосты. Все и должно быть сложно.

– Приманивают? Для чего? К чему все это? Что им… кто бы они ни были… от нас нужно?

– Предположения? – мрачно уточнил обер-инквизитор; Курт вздохнул:

– Да. Предположения есть. При моем первом деле внимание следователя Конгрегации было привлечено для того, чтобы в ходе расследования и сам следователь, и Конгрегация вообще были опорочены, и лишь чудом удалось свести все к небольшому скандалу и слухам, а не громкому суду государственной значимости.

– Не скромничай. «Чудом»…

– Не это важно, – отмахнулся Курт раздраженно. – Важно иное. Думаю, я не выдам ничего тайного, ибо каждый из нас знает, пусть это и не принято произносить вслух, что против Конгрегации началась война. И каждый знает, кем она начата.

– Интересно, – с невеселой издевкой осведомился Бруно, – а насколько легальной станет германская Инквизиция, если у Папы хватит наглости попросту в открытую отлучить ее и признать еретической?

– Вот посиди и поразмышляй над этим, – недовольно посоветовал Ланц, – может, тогда хоть минуту помолчишь.

Absiste[44], – вновь покривил сухие губы Керн. – Если ты прав, если все и впрямь обстоит так – они все равно нашли бы способ подставить Друденхаус, не так – то иначе.

Если я прав, – повторил Курт с нажимом. – Это лишь версия.

– Похожая на правду, Гессе, вот что настораживает.

– Признаюсь, мне было б много легче, – вздохнул Курт тоскливо, – если б вы снова на меня наорали и разнесли б мою гипотезу в пыль. Если б выдвинули свою – пусть и абсолютно бредовую, по моему мнению, если б Дитрих или Густав возразили мне и указали на явные или мнимые ошибки и нестыковки… если б Бруно опять начал глумиться и спорить…

– Да на тебя не угодишь, – устало улыбнулся Керн. – В чем дело? Ты действительно сомневаешься в собственных словах, или же тебе попросту не хочется, чтобы они оказались правдой, и ты изыскиваешь любые тому доказательства?

– Почему не убить самого Штока? – спросил Курт тихо, и обер-инквизитор согнал с лица улыбку. – Так ввергнуть экономику Кёльна пусть во временный, но stupor[45], было бы проще. Почему не заварить кашу посерьезнее – не прикончить бюргермайстера? Всем известно, как он благосклонен к Друденхаусу. Да, есть надежда, что, лишившись сына и не дождавшись от нас результата в расследовании, он несколько к нам охладеет… однако же не проще ли было бы убрать его? Тогда было бы все – и шумиха, и избавление нас от столь полезного союзника, и ропот среди горожан.

– Убиты дети, – возразил Ланц убежденно. – И не просто зарезаны или удушены, абориген; дети убиты с такой жестокостью, каковая и в убийствах взрослых не часто замечена. Полагаешь, не повод роптать на наше бессилие?

– Почему именно дети, не их родители?

– Потому что нераскрытое дело с убитыми детьми подорвет нашу репутацию, может быть, сильнее, нежели порушенная по нашей вине экономика всей Германии, вместе взятой. Причем во всех, как это принято выражаться в официальных отчетах, «слоях населения»; ведь, как я понял, даже твой приятель-головорез не остался вполне безучастен к происходящему?

– Вот теперь, Вальтер, я чувствую себя лучше: со мною спорят.

– Не согласен? – вскинул брови обер-инквизитор, и Курт пожал плечами:

– Мне нечего возразить – вот что главное. Но думать об этом буду.

– Так или иначе, версия выглядит весьма правдоподобной, – вмешался Райзе уверенно. – И если мы решим развивать именно ее, следует подумать о том, как и от кого информация о связи академиста с ворьем Кёльна просочилась к ним, кто бы они ни были.

– Если принять вашу версию… – Бруно встретил направленные на него недовольные взгляды стоически, вскинув голову и распрямившись, и продолжил уже тверже: – Всего лишь хотел заметить, что это – formula falsa[46]. Если принять вашу версию, никуда она не просачивалась – просто обладающий этой информацией сам и является участником этих преступлений.

– Как ни назови, – раздраженно кивнул Райзе, – это дела не меняет. Смысл остается прежним: необходимо отыскать обладающего этими сведениями и…

– И все равно, – оборвал его Курт, – остается тот, кто связан со старыми кварталами напрямую, кому известны подробности их жизни, кто знает, где собираются подобные Финку личности и, главное, – где с надежностью можно найти его самого. Наши подозрения не отменяют того факта, что в этом деле все же замешан некто из кёльнского дна. Если еще можно поспорить о том, в самом ли деле имеется в этом случае факт предательства со стороны Конгрегации, то участие близкого к Финку человека сомнению не подлежит.

Пастырь добрый (Венок на могилу митрополита Иоанна) (25 стр.)

Грозен глагол «апостола языков»: «Умертвите. блуд, нечистоту, страсть, злую похоть и любостяжание, которое есть идолослужение, за которые гнев Божий грядет на сынов противления» (Кол.3:5-6).

Читайте так же:  Молитва о замужестве и личной жизни Николаю чудотворцу, Божией Матери

Внемлите: когда мы оскверняем святыню семьи, этой «малой Церкви», похотью и ложью, прелюбодеянием и склоками, детоубийством (аборты) и беззаконием (разводы) — гнев Божий грядет на нас за то, что противимся Его святым законам.

Когда мы, становясь в безрассудстве своем хуже животных (ибо звери не знают противоестественных пороков), попускаем в России вольготную жизнь проповедникам срамных страстей, растлителям наших детей, душеубийцам, преступникам стократ более страшным, чем убийцы тела, — гнев Божий грядет на нас как на соучастников беззакония.

Когда мы (как это случилось теперь) превращаем святое понятие Родины в разменную монету для политических авантюристов — гнев Божий грядет на нас, карая предательство и преступную трусость.

Пока мы утопаем в пьянстве, горим алчностью, хвалимся бессовестностью и беспринципностью как «умением жить», гибнем сами и отравляем все вокруг ядовитым дыханием своего бездушия и цинизма (задумайся каждый!) — нет нам помощи Божией и не будет! Будет же — развал и распад, и Россия наша, Святая Русь, станет и дальше терзаться в сатанинском плену, а сами мы — гореть на медленном смрадном огне своих мелких и жалких страстишек!

Запомните все: не покаемся — не очистимся;

не очистимся — не оживем душою; не оживем душою — погибнем.

Кто желает еще слышать глас увещевания, вслушайтесь в слова пророчеств святого праведного отца Иоанна Кронштадтского, задолго до катастрофы 1917 года предостерегавшего русское общество: что ждет Россию, если.

«Если не будет покаяния у русского народа, конец мира близок. Бог. пошлет бич в лице нечестивых, самозваных правителей, которые зальют всю землю кровью и слезами».

«Откуда эта анархия, эти забастовки, разбои, убийства, хищения, эта общественная безнравственность, этот царящий разврат, это огульное пьянство? От неверия, от безбожия. На почве безверия, малодушия, безнравственности совершается распадение государства. Без насаждения веры и страха Божия в населении России она не может устоять. Скорее с покаянием к Богу! Скорее к твердому и непоколебимому пристанищу веры и Церкви!»

«Вера слову Божию, слову истины исчезла и заменена верою в разум человеческий, печать в большинстве изолгалась — для нее не стало ничего святого и досточтимого, кроме своего лукавого пера, нередко пропитанного ядом клеветы и насмешки. Не стало повиновения детей родителям, учащихся учащим. Браки поруганы, семейная жизнь разлагается; твердой политики не стало, всякий политиканствует. все желают автономии. Не стало у интеллигенции любви к Родине, и она готова продать ее инородцам, как Иуда продал Христа злым книжникам и фарисеям. Враги России готовят разложение государства. «

«Отечество на краю гибели. Чего ожидать впереди, если будет продолжаться такое безверие, такая испорченность нравов, такое безначалие? Снова ли приходить на землю Христу? Снова ли распинаться и умирать за нас? Нет — полно глумиться над Богом полно попирать Его святые законы. Он скоро придет, но придет судить мир и воздать каждому по делам. Человек, именующийся христианином, одумайся, возвратись к вере, к здравому смыслу, к слову Божию. «

«Горе тебе — лукавый, непокорный, неблагодарный человек! Все бедствия нынешние, постигшие Россию, постигли ее из-за тебя! Но смотри, скоро наступит и день твоего праведного, страшного воздаяния вечного. Трясись, трепещи, человек, недостойный этого великого имени и скоро жди праведного суда Божия».

«Возвратись, Россия, к святой, непорочной, спасительной, победоносной вере своей и к святой Церкви — матери своей — и будешь победоносна и славна, как и в старое верующее время. Полно надеяться на свой кичливый, омраченный разум. Борись со всяким злом данным тебе от Бога оружием святой веры, Божественной мудрости и правды, молитвою, благочестием, крестом, мужеством, преданностью и верностью твоих сынов».

Братия и сестры! Возлюбленные! Горе нам, если мы и сегодня не прислушаемся к предостережениям великого Кронштадтского старца! Не бывать тогда возрожденной Святой Руси, а нам всем — строго отвечать перед нелицеприятным судом Божиим за то, что презрели свое служение народа-богоносца, предали святыни веры и малодушно уклонились от брани духовной. Да не будет сего! Аминь.

БИТВА ЗА РОССИЮ

У России есть только два верных союзника. Это ее армия и ее флот.

Государь Император Александр III.

Ход мировой истории извилист и непредсказуем. Вопреки распространенному мнению, ее течение не есть результат «борьбы добра и зла». Это заблуждение, утверждающее нравственный дуализм, а проще сказать — равняющее Всеблагого Бога с Его падшим творением, низверженным херувимом, превратившимся в мрачного демона, — доныне служит первоосновой множества пагубных недоразумений и ошибок во всех областях человеческой жизни.

Силы добра и зла неизмеримо превышают возможности зла. Причины всех земных нестроений в том, что зло — именно зло — борется с добром, пытаясь разрушить промыслительное Божественное устроение мира, которое по милости Божией должно завершиться полным искоренением грехов и страстей. И если бы человек, почтенный от Господа превыше всякой земной твари, обладающий богоподобной свободой — свободой нравственного выбора, — не злоупотреблял ею, произвольно склоняясь на соблазны зла, не было бы в мире места темной силе и простора для ее действий на земле.

Разумение своей нравственной немощи побуждает человека стремиться к исправлению. Когда это стремление к чистоте и святости овладевает целым народом, он становится носителем и хранителем идеи столь сильной, что это неизбежно сказывается на всем мироустройстве. Такова судьба русского народа. В этом положении народ и его государство неизбежно подвергаются испытаниям самым тяжким нападкам самым безжалостным и коварным. Такова судьба России.

Тяжел и тернист исторический путь нашей Ро дины. Его десять столетий изобилуют войнами и интригами иноверцев. Заявляя о своем стремлении во плотить в жизнь религиозно-нравственные святыни веры, Россия неизбежно становилась поперек дороги тем, кто, отвергая заповеди о милосердии, нестяжании и братолюбии, рвался устроить земное бытие человека по образцу звериной стаи — жестокой, алчной и беспощадной.

Сегодня нам как никогда важно понять, что все происходящее ныне со страной есть лишь эпизод в этой многовековой битве за Россию как за духовный организм, хранящий в своих недрах живительную тайну религиозно осмысленного, просветленного верой жития. Осознав себя так, сумеем преодолеть тот страшный разрыв — болезненный и кровоточащий, — что стал следствием второй, Великой русской Смуты, вот уже более семидесяти лет терзающий нашу землю и наш народ.

Мы больше не можем позволить себе делиться на «белых» и «красных». Если хотим выжить — надо вернуться к признанию целей столь высоких, авторитетов столь бесспорных, идеалов столь возвышенных, что они просто не могут быть предметами спора для душевно здравых, нравственно полноценных людей. Таковы святыни веры. Не зря на протяжении веков именно Церковь являлась мишенью губителей России. В последнее время мы так увлеклись безудержным «миролюбием» (напоминающим, к сожалению, при ближайшем рассмотрении паралич державной воли), что нелишним, пожалуй, будет напомнить читателям, как из века в век плелись заговоры против нашей страны.

Итак, немного истории.

На рубеже IХ-Х веков по Рождестве Христовом в среднем течении Днепра сложился союз славянских племен, ставший впоследствии основой русской государственности. В 988 году крещение Руси великим князем Киевским Владимиром ознаменовало собой рождение Русской Державы — централизованной, объединенной общей верой, общими святынями. общим. пониманием. целей. и. смысла человеческого бытия.

В 1054 году христианский мир испытал страшное потрясение: от вселенской полноты Православной Церкви отпал католический Запад, прельстившись суетой и обманчивой славой мирского величия. Русь сохранила верность Православию, презрев политические выгоды и соблазны ради подвижнических трудов и даров церковной благодати. С этого момента берет свое начало непрекращающаяся по сию пору война против России.

Видео удалено.
Видео (кликните для воспроизведения).

Русскому народу пришлось воевать без конца: уже с 1055-го по 1462 год историки насчитывают 245 известий о нашествиях на Русь и внешних столкновениях. С 1240-го по 1462-й почти ни единого года не обходилось без войны. Из 537 лет, прошедших со времени Куликовской битвы до момента окончания первой мировой войны, Россия провела в боях 334 года. За это время ей пришлось 134 раза воевать против различных антирусских союзов и коалиций, причем, одну войну она вела с девятью врагами сразу, две — с пятью, двадцать пять раз пришлось воевать против трех и тридцать семь — против двух противников.

Читать онлайн Пастырь Добрый страница 25
Оценка 5 проголосовавших: 1

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here